img1.jpgЧеловек, любящий сказки на всю жизнь в душе остается ребенком. Окунитесь в волшебный мир сказки сами и откройте его вашим детям. Волшебные сказки не оставляют в наших буднях места злу. Вместе со сказочными героями мы верим в то, что жизнь прекрасна и удивительна!

Павлик Морозов

В. ГУБАРЕВ
ПАВЛИК МОРОЗОВ
ИЗДАТЕЛЬСТВО • МАЛЫШ • МОСКВА • 1980


Дед Серёга — высокий, кряжистый, голова седая, лицо в глубоких морщинах. Ходил дед, опираясь на палку, чуть сутулясь, но, как старый дуб, который глубоко в землю пускает корни, он ещё крепко держался на поверхности. Иной раз, подвыпив, дед Серёга поучал внука сипловатым весёлым голоском:
— Ты, Пашка, знай: ежели ты не подомнёшь соседа, так он тебя подомнёт! Учись так жить, чтобы не ты на соседа, а сосед на тебя работал! Жизнь так устроена, что человек человеку волк!
— Да нет же, дедуня, — посмеивался Павел, — не прав ты! Человек человеку не волк, а друг! Надо так жить, чтобы не одному тебе, а всем хорошо было...

Иногда в разговор вмешивался богатый сосед Арсений Игнатьевич Кулуканов. Он заходил к Морозовым, как говаривал, «на огонёк» и всегда приносил водку. Только не «огонёк» притягивал Кулуканова: отец Павла, Трофим Морозов, был председатель сельского совета. А от председателя многое зависит: какой налог платить, сколько хлеба сдавать государству. Богатей Арсений Игнатьевич Кулуканов в списках сельсовета числился не кулаком, а бедняком и потому имел всяческие льготы. Вот почему так частенько захаживал он в избу Морозовых. Выпив стопку и крякнув, Арсений Игнатьевич вытирал ладонью губы, седую бородку и ласково улыбался Павлу:
— Эх, Пашутка, ты помни: каждый за себя, один бог за всех! Бывает, иду по деревне и слышу, как люди за спиной шепчут: кровопиец. А мне наплевать, я живу по-божески: нищему подам корочку и батраков накормлю — тех, что на меня работают.

Павлик Морозов. Пионер геройТринадцатилетний Павел, русоволосый, худощавый, с большими карими глазами, сидел за столом, положив подбородок на ладони. Рядом с ним — восьмилетний брат Федя. Он преданно любит старшего брата, во всём старается подражать ему: ведь Пашка уже пионер! Вот и сейчас он смотрит выжидательно на Пашку, широко открыв такие же, как у него, карие глаза. Павел молчит, обдумывая, что ответить.
— Надо так сделать, Арсений Игнатьевич, — наконец, говорит он, вздыхая, — чтобы нищих и батраков совсем не было...
— Чтобы совсем не было... — слабо, словно эхо, повторил Федя.
Кулуканов рассмеялся.
— Да как же это сделать, Пашутка? Ведь на батраках мир держится!
— А надо, чтобы все в колхозе жили!
— Вот как! — вздрогнул Кулуканов. — Да кто же это сказал тебе?
— Зоя Александровна.
— Учителка ваша? Комсомолка? Ты поменьше слушай её! Да в колхозе все горло друг дружке перегрызут. Твой-то дед правду говорит: «Человек человеку волк! Своя рубашка ближе к телу!»
— Зоя Александровна справедливая!..
— Ты помолчи! — недовольно качнул головой отец. Он сидел с красными от выпитого вина глазами. В рыжих усах запутались хлебные крошки. — Яйца кур не учат! Мал он, зелен, Арсений Игнатьевич, вырастет — поумнеет...
За столом зашевелился длинный, как жердь, двадцатилетний Данила — двоюродный брат Павла (жил он в соседней избе вместе с дедом Серёгой, но ни одной выпивки у Трофима не пропускал).
— А Пашка, дядя Трофим, небось себя за главного петуха считает! — сказал он заплетающимся языком, моргая белёсыми ресницами. — Пионеры в школе его своим начальником выбрали. Смехота! Председатель, как ты!
— Вот я настегаю ему одно место — председателю!
Мать Павла, Татьяна, шагнула от печки к столу:
— Трофим! — вскрикнула она. — Ты это брось! Не тронь сына!
Была Татьяна худой и бледной. Прожила она свои тридцать пять лет в постоянном труде. Хозяйство и дети отнимали здоровье и силы, но в детях находила Татьяна свою материнскую радость. Вон Пашка какой большой и разумный вырос! Учительница говорит: «Лучший ученик в школе...»
Трофим невольно сжимается под её строгим взглядом.
— Ладно, ладно, Таня, не буду.
Кулуканов опрокинул в рот ещё одну стопку, тревожно взглянул на председателя сельсовета:
— Трофим, а что ежели и у нас колхоз будет? Тогда — конец?
— Я думаю, Арсений Игнатьевич, до нашей тайги коллективизация не дойдёт...
Но Трофим Морозов ошибался. По всей стране крестьяне объединялись в колхозы. Приходил конец такой жизни, когда один человек мог угнетать другого, когда одни богатели, а другие гнули на них спины. Докатилась волна коллективизации и до маленькой, затерявшейся в лесах Северного Урала деревушки Герасимовки. В тайге, неподалёку от Герасимовки, появился новый посёлок. Жили в нём переселенцы — кулаки с Украины и Кубани. Этих людей пришлось переселить на север, потому что они вредили колхозам, а иногда убивали из-за угла колхозных организаторов — коммунистов и комсомольцев. Стали захаживать переселенцы и в Герасимовку. Приходили по ночам, чтобы их никто не видел.
В Герасимовку приехал уполномоченный райкома партии Дымов. В тот вечер на деревню налетела гроза, загремел гром, захлестали сильные струи летнего ливня.
Глубокой ночью в избу, где остановился Дымов, пришла взволнованная учительница. А с ней бледный, мокрый от дождя и задыхавшийся от рыданий, Павел. Учительница молча протянула уполномоченному райкома бумажку. Он быстро пробежал её глазами:
Удостоверение
Дана сие гражданину..........в том, что он действительно является жителем села Герасимовки Тавдинского района Уральской области и по личному желанию уезжает с места жительства. По социальному положению — бедняк. Подписью и приложением печати вышеуказанное удостоверяется.
Председатель сельсовета Т. С. Морозов
— Эти удостоверения, — проговорила учительница, — председатель сельсовета продаёт врагам... Сосланным кулакам с Кубани. Мне сказал об этом Павлик... — Она помедлила и тихо прибавила: — Поймите, как тяжело Павлику: ведь председатель — его отец!
Дымов поражённо взглянул на мальчика. Павел стоял, покачиваясь, закрыв глаза. Он ничего не смог сказать — рыдания душили его.
Старый, седой коммунист Дымов вдруг почувствовал на своих ресницах слёзы. Он обнял мальчика, торопливо гладил его по голове, по мокрой спине и глухо говорил:
— Не надо, Паша... Ну не надо... Не плачь... Ты... Ты ведь настоящий пионер!
...Прошёл месяц! Как-то к Татьяне пришли дед Серёга и Данила.
— Здравствуй, дедуня, — нерешительно сказал Павел.
Дед не ответил, даже не посмотрел на внука. Данила процедил сквозь зубы:
— С коммунистами не разговариваем! Отца в тюрьму засадил!
Дед в упор смотрел на Татьяну из-под нависших белых бровей:
— Мужа теперь у тебя нету... Я за старшего остался. Слышишь, Татьяна? Как сказал, так и быть должно! Надо наши хозяйства соединить, а забор меж нашими дворами уберём.
Она молчала.
— Отвечай, невестка!
— Не знаю... — чуть качнула она головой.
Павел проговорил негромко:
— Скоро в деревне колхоз будет... Мы в колхоз вступим.
Дед Серёга тяжело качнулся, кашлянул:
— Как же, Татьяна?
Все смотрели на неё, ожидая решающего слова. И она сказала тихо, сделав чуть заметное движение головой в сторону Павла:
— Ему видней. Он теперь за хозяина остался.
— Н-ну... — выдохнул дед. — С голоду подохните!
Он круто повернулся и, стуча палкой, вышел вон.
Татьяна сидела неподвижно, прижимая к себе младшего сына — четырёхлетнего Романа. Как жить? Разве по силам одной кормить и одевать детей! Паша, правда, подрастает, помогает уже по хозяйству, но ведь всё равно и он ещё мальчонка. Ах, Паша, Паша!..
Внезапно она встрепенулась. В открытые двери из синих сумерек донёсся пронзительный крик. Она выбежала на крыльцо. У забора Данила бил кулаком наотмашь вырывающегося Павла.
— Стой! — закричала она. — Стой, проклятый!
Данила отпустил мальчика, влез на забор.
— Я ещё не так твоего пионера... — Он не договорил и спрыгнул с забора.
...Ночью Павла разбудил плач Романа. Умаявшаяся за день мать крепко спала — не слышала.
— Ромочка, ну спи... Ну спи ж, братик...
Федя, свесившись с печи, смотрел в окно.
— Паш, глянь, что там?
За забором двигались какие-то тени. Павел неслышно спустился с крыльца, прильнул к щели забора. Во дворе деда Серёги фыркали лошади. Трое — дед Серёга, Данила, Кулуканов — снимали с телеги полные мешки, поспешно таскали их в сарай.
— Паш, а кони-то кулукановские! — услышал он за спиной. Оглянулся — рядом на цыпочках вытягивался Федя.
— Чего ты пришёл?
— А ты побежал, и я тоже...
— Ступай спать, братка!
Федя послушно ушёл. Павел всматривался: «Что бы там могло быть? Прячут зерно в яму! У деда столько хлеба нет. Ясно — зерно кулукановское. Сгноить хлеб хотят, лишь бы не дать государству, народу...»
Данила возвращался из сарая, остановился, будто в раздумье, и вдруг сделал скачок к забору.
— Подглядываешь, коммунист! — грохоча досками, он взобрался на забор. — Если скажешь кому, не сносить тебе головы!
— Не пугай, — спокойно отвечал Павел, — не боюсь! Не для того я красный галстук надевал!
Он неторопливо ушёл в избу.
Дед Серёга и Кулуканов неподвижно стояли посреди двора, расставив ноги. Наконец Кулуканов сорвался с места, схватил деда за плечи, затряс. Голос его шипел и срывался:
— Если какого уполномоченного из райкома присылают, не страшно: сам приехал — сам уедет. А тут свои глаза! Под боком! От них никуда не скроешься!
— Убью! — тихо и чётко сказал дед.
Кулуканов повернулся к Даниле:
— Я тебе деньги давал... И ещё дам! Закрыть навсегда надо его глаза, Данилушка! Нет от него спасения! Это он со своими босяками-пионерами всю Герасимовку лозунгами про колхоз заклеили! И на мои ворота плакат повесили: живёт, мол, здесь зажимщик хлеба! Закрой ты его глаза, бога ради, Данилушка!
...На болоте созрела клюква. Стайками и в одиночку на болото бегали герасимовские ребятишки, возвращались с полными корзинами и оскоминой на зубах.
В воскресенье рано утром третьего сентября ушли на болото по ягоды Павел и Федя.
Запыхавшись, Данила прибежал в избу к деду:
— Выследил я его... Ушёл на болото, за клюквой.
Дед истово перекрестился.
— Данила, — сказал он тихо, — возьми его...
— Кого? — так же тихо спросил Данила.
— Нож! — вскрикнул дед, морщась.
Данила стучал зубами.
— Он... не один пошёл...
— С кем?
— С Федькой. Выдаст Федька.
Дед вздрогнул.
— Обоих! Ну, ступай же! Чего стоишь, собачий сын?! Стой! Я с тобой пойду!..
...Усталые мальчики возвращались домой. Федя всю дорогу тараторил о всякой всячине. Павел шёл задумавшись, отвечал рассеянно.
— Паш, а кто быстрей: волк или заяц?
— Волк, наверно.
В берёзовых зарослях, где разветвлялась тропинка, увидели вдруг деда Серёгу и Данилу. Павел задержал шаг.
— Паш... Данилка драться не полезет? — тревожно спросил Федя.
— Побоится небось при деде... — Павел всматривался вперёд. — А ты иди сзади, отстань шагов на десять.
Он медленно приближался к старику.
— Набрали ягод, внучек? — голос деда сипловатый, ласковый.
— Ага!
— Ну-ка, покажь... Хватит на деда дуться-то...
Павел обрадованно заулыбался, снял с плеча мешок.
— Да ведь я не дуюсь, дедуня. Смотри, какая клюква. Крупная!
Он открыл мешок, поднял на деда глаза и отшатнулся: серое лицо старика было искажено ненавистью.
— Дедуня... пусти руку... больно...
Тут мальчик увидел блеснувший перед глазами нож, рванулся, закричал:
— Федя, братка, беги! Беги, братка!
Поразительно, что этот мальчик в самую страшную минуту своей жизни, за несколько секунд до смерти, подумал не о себе.
Федя побежал. Данила тремя прыжками догнал его...
На третий день искать братьев пошла в лес вся деревня.
Шли цепью, шумя кустами и ветками, тревожно перекликаясь.
Тихо и пусто в жёлтом, осеннем лесу.
Где-то завыла охотничья собака. Задыхаясь, все бежали на этот страшный, протяжный вой, раздвигая кусты. Вот...
Мешок, рассыпанные ягоды. И кровь на жёлтых листьях.
Павел лежал на них, разбросив руки. В отдалении, зарывшись лицом в валежник, лежал маленький Федя.
В суровом молчании несли люди в Герасимовку тела убитых. И только одна девочка в красном галстуке плакала навзрыд и кричала:
— Это Данилка!.. Он всегда Паше проходу не давал!..
Пошли с обыском в избу деда Серёги, нашли под крыльцом нож и Данилкину рубашку в крови.
— Не я это!.. — заикаясь, завопил Данила. — Дед Серёга и Арсений Игнатьевич научили... Арсений Игнатьевич деньги обещал дать...
Привели бледного Кулуканова. Одёргивая дрожащими руками поддёвку и презрительно глядя на деда и Данилу, Кулуканов проговорил в тишине:
— Не так сработали... Нужно было бы в болото под колоду... Тогда бы ворону костей не сыскать!
...Целую неделю шёл снег, заметая лес и деревню.
Ветер стучал калиткой, шипел в трубе. Татьяна не слышала его. Металась в постели, и губы шептали в бреду:
— Дети... Паша... Федя...
У постели по очереди дежурили соседки, ухаживали за Романом. В избе было тепло, пахло лекарством.
Наконец Татьяна открыла глаза. Над ней кто-то заботливо склонялся, укутывая одеялом. Она приподняла голову, спросила:
— Какой месяц?
— Декабрь.

Она помолчала.
— А что... сделали тем?.. Убийцам?..
— Их больше нет, Таня...
Татьяна встала, прошла по избе. Роман спал, посапывая.
Она подошла к окну, за которым голубел в сумерках снег. Наискось от окна стоит высокий дом с резными воротами. Там жил Кулуканов.
Татьяна всматривалась затуманенными глазами в красную вывеску над воротами, разбирала по слогам:
«Правление колхоза имени Павлика Морозова».
Глаза заволокло темнотой, не вскрикнув, она тяжело упала на пол.
В январе ей стало лучше. И однажды в яркий морозный день к ней пришли школьники. Они входили в избу, окружённые холодом и паром, тихие и торжественные.
Среди них стояла учительница, молоденькая, ласковая, взволнованная.
Один из мальчиков приблизился к матери и, глотнув воздуха, тихо проговорил:
— Тётя Таня... Мы... мы... это самое...
Больше он ничего не мог сказать...
Потом заговорила Зоя Александровна. Торопясь и сбиваясь, учительница рассказала о том, чтоПавлик Морозов. Пионер герой дорогое имя пионера Павлика Морозова стало известно всей стране и что Советское правительство постановило соорудить ему памятник в Москве. И она, мать, не осталась забытой в своём горе, правительство назначило ей пожизненную персональную пенсию. А комсомольцы Крыма предлагают ей поселиться в солнечном Крыму, чтобы поправить своё здоровье.
Мать не слышала её слов. Она смотрела в озабоченные и родные лица всех этих умолкнувших ребят, и ей вдруг захотелось прижать их всех к своему сердцу.
Учительница, всё больше волнуясь, говорила о гордости за Герасимовку, в которой вырос такой отважный мальчик, о том, что миллионы советских ребят всегда будут стремиться быть такими же честными и преданными сынами Родины.
Мать машинально повторила это слово:
— Сынами...
Она горячо задышала, сделала к ним шаг, протягивая дрожащие руки:
— Ребятишки... Родные мои... Сыны мои...
Юному герою, мужественному борцу за колхозную деревню Павлику Морозову поставлены памятники в Москве, на Красной Пресне, где был создан один из первых пионерских отрядов страны; в родном селе Герасимовке, вблизи Донской школы; в Труковском районе Ставропольского края.
*
Имя отважного пионера занесено в Книгу почёта Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина.
*
Многим пионерским отрядам, дружинам, школам, Домам пионеров, детским клубам, пионерским лагерям, улицам в городах нашей Родины присвоено имя Павлика Морозова.
Постановлением Совета Министров РСФСР одному из кораблей Советского флота присвоено имя Павлика Морозова.


 Издательство «Малыш» 1979