img1.jpgЧеловек, любящий сказки на всю жизнь в душе остается ребенком. Окунитесь в волшебный мир сказки сами и откройте его вашим детям. Волшебные сказки не оставляют в наших буднях места злу. Вместе со сказочными героями мы верим в то, что жизнь прекрасна и удивительна!

Медной горы хозяйка

 

 медная гора 1"Медной горы хозяйка" вышла в печать совместно с двумя другими сказами Бажова "Дорогое имячко" и "Про Великого Полоза" - название сборника "Дореволюционный фольклор на Урале",1936. О Хозяйке Медной горы и Великом Полозе, а также о загадочном руднике Гумежки автору доводилось слышать из уст его родных и от старейших работников рудников. Все они хранили массу воспоминаний о былых временах, горняцкой жизни. Постепенно воспоминания преобрели форму преданий. Образ Медной горы хозяйки собирательный, прототипами послужили фольклерные герои, олицетворяющие хранителей горных недр : Каменная девка,Горная матка, Золотая баба, Горный дух, Горный старец, Горный хозяин, девка Азовка. Образ Малахитницы Бажов наделил природной красотой и творческим потенциалом, побуждающим к творческим исканиям. Данное произведение дало толчок к написанию серии рассказов, объединенных между собой одной главной героиней Малахитницей. Помимо вышеуказанного произведения автором написано еще девять рассказов, а именно, "Приказчиковы подошвы" (1936), "Сочневы камешки" (1937), "Каменный цветок"и "Малахитовая шкатулка" в 1938 году, "Две ящерки" и "Горный мастер" в 1939 году, "Травяная западенка" и "Хрупкая веточка" в 1940 году, завершило серию в 1941 году "Таюткино зеркальце".                                                                  

                                                                *********
Пошли  раз  двое наших заводских траву смотреть. А покосы у них дальние
были. За Северушкой где-то.
     День  праздничный  был,  и  жарко - страсть. Парун чистый. А оба в горе
робили,  на  Гумешках  то  есть.  Малахит-руду добывали, лазоревку тоже. Ну,
когда и королек с витком попадали и там протча, что подойдет.
     Один-от  молодой  парень был, неженатик, а уж в глазах зеленью отливать
стало.  Другой  постарше.  Этот и вовсе изробленный. В глазах зелено, и щеки
будто зеленью подернулись. И кашлял завсе тот человек.
     В  лесу-то  хорошо.  Пташки  поют-радуются,  от  земли  воспарение, дух
легкий.  Их,  слышь-ко,  и  разморило.  Дошли до Красногорского рудника. Там
тогда железну руду добывали. Легли, значит, наши-то на травку под рябиной да
сразу  и  уснули.  Только  вдруг молодой, - ровно его кто под бок толкнул, -
проснулся.  Глядит,  а  перед  ним  на  грудке руды у большого камня женщина
какая-то  сидит. Спиной к парню, а по косе видать - девка. Коса ссиза-черная
и  не  как у наших девок болтается, а ровно прилипла к спине. На конце ленты
не то красные, не то зеленые. Сквозь светеют и тонко этак позванивают, будто
листовая  медь.  Дивится  парень  на  косу,  а  сам  дальше примечает. Девка
небольшого  росту,  из  себя  ладная  и уж такое крутое колесо - на месте не
посидит.  Вперед  наклонится,  ровно  у себя под ногами ищет, то опять назад
откинется, на тот бок изогнется, на другой. На ноги вскочит, руками замашет,
потом  опять  наклонится.  Однем  словом,  артуть-девка.  Слыхать  - лопочет
что-то,  а  по-каковски  -  неизвестно,  и  с кем говорит - не видно. Только смешком все... Весело, видно, ей.
     Парень хотел было слово молвить, вдруг его как по затылку стукнуло.
     -  Мать  ты  моя, да ведь это сама Хозяйка! Ее одежа-то. Как я сразу не приметил? Отвела глаза косой-то своей.
     А  одежа  и  верно такая, что другой на свете не найдешь. Из шелкового, слышь-  ко,  малахиту платье. Сорт такой бывает. Камень, а на глаз как шелк, хоть  рукой  погладить.  "Вот,  -  думает парень, - беда! Как бы только ноги унести,  пока  не заметила". От стариков он, вишь, слыхал, что Хозяйка эта - малахитница-то - любит над человеком мудровать. Только подумал так-то, она и оглянулась. Весело на парня глядит, зубы скалит и говорит шуткой:
     -  Ты  что же, Степан Петрович, на девичью красу даром глаза пялишь? За
погляд-от  ведь  деньги  берут.  Иди-ка  поближе. Поговорим маленько. Парень
испужался,  конечно, а виду не оказывает. Крепится. Хоть она и тайна сила, а все  ж  таки  девка.  Ну,  а  он парень - ему, значит, и стыдно перед девкой обробеть.
     -  Некогда,  - говорит, - мне разговаривать. Без того проспали, а траву смотреть пошли.
     Она посмеивается, а потом и говорит:
     - Будет тебе наигрыш вести. Иди, говорю, дело есть.
     Ну,  парень  видит  -  делать  нечего. Пошел к ней, а она рукой маячит, обойди-де   руду-то   с   другой  стороны.  Он  обошел  и  видит-ящерок  тут несчисленно.  И  все,  слышь-ко,  разные.  Одни,  например,  зеленые, другие голубые,  которые  в  синь  впадают,  а  то  как глина либо песок с золотыми крапинками.  Одни,  как  стекло  либо  слюда,  блестят,  а другие, как трава поблеклая, а которые опять узорами изукрашены. Девка смеется.
     -  Не  расступи, - говорит, - мое войско, Степан Петрович. Ты вон какой большой  да  тяжелый,  а  они  у меня маленьки. - А сама ладошками схлопала, ящерки и разбежались, дорогу дали.
     Вот  подошел  парень  поближе,  остановился,  а  она  опять  в  ладошки схлопала, да и говорит, и все смехом:
     -  Теперь  тебе  ступить  некуда.  Раздавишь мою слугу - беда будет. Он
поглядел  под  ноги,  а  там  и земли незнатко. Вес ящерки-то сбились в одно
место, - как пол узорчатый под ногами стал. Глядит Степан - батюшки, да ведь
это  руда  медная!  Всяких  сортов  и хорошо отшлифована. И слюдка тут же, и
обманка, и блески всякие, кои на малахит походят.
     - Ну, теперь признал меня, Степанушка? - спрашивает малахитница, а сама
хохочет-заливается. Потом, мало погодя, и говорит:
     - Ты не пужайся. Худого тебе не сделаю.
     Парню  забедно  стало, что девка над ним насмехается да еще слова такие говорит. Сильно он осердился, закричал даже:
     - Кого мне бояться, коли я в горе роблю!
     -  Вот  и  ладно,  - отвечает малахитница. - Мне как раз такого и надо, который  никого  не  боится.  Завтра,  как  в гору спускаться, будет тут ваш заводской приказчик, ты ему и скажи да, смотри, не забудь слов-то: "Хозяйка, мол,  Медной  горы заказывала тебе, душному козлу, чтобы ты с Красногорского рудника убирался. Ежели еще будешь эту мою железную шапку ломать, так я тебе всю медь в Гумешках туда спущу, что никак ее не добыть".
     Сказала это и прищурилась:
     -  Понял  ли,  Степанушко? В горе, говоришь, робишь, никого не боишься?
Вот и скажи приказчику, как я велела, а теперь иди да тому, который с тобой, ничего,  смотри,  не  говори. Изробленный он человек, что его тревожить да в это  дело  впутывать.  И  так  вон  лазоревке сказала, чтоб она ему маленько пособила.
     И  опять  похлопала  в  ладошки, и все ящерки разбежались. Сама тоже на
медной горы хозяйка 3ноги  вскочила, прихватилась рукой за камень, подскочила и тоже, как ящерка, побежала  по  камню-то.  Вместо  рук-ног  -  лапы  у ее зеленые стали, хвост высунулся,  по  хребтине  до  половины  черная  полоска, а голова человечья.
Забежала на вершину, оглянулась и говорит:
     -  Не  забудь, Степанушко, как я говорила. Велела, мол, тебе, - душному козлу, - с Красногорки убираться. Сделаешь по-моему, замуж за тебя выйду!
     Парень даже сплюнул вгорячах:
     - Тьфу ты, погань какая! Чтоб я на ящерке женился.
     А она видит, как он плюется, и хохочет.
     - Ладно, - кричит, - потом поговорим. Может, и надумаешь?
     И сейчас же за горку, только хвост зеленый мелькнул.
     Парень  остался  один.  На  руднике тихо. Слышно только, как за грудкой руды другой-то похрапывает. Разбудил его. Сходили на свои покосы, посмотрели траву,  к  вечеру  домой  воротились, а у Степана одно на уме: как ему быть?
Сказать  приказчику  такие  слова  -  дело  не малое, а он еще, - и верно, - душной  был  -  гниль какая-то в нутре у него, сказывают, была. Не сказать - тоже  боязно.  Она ведь Хозяйка. Какую хошь руду может в обманку перекинуть. Выполняй  тогда  уроки-то.  А  хуже того, стыдно перед девкой хвастуном себя оказать.
     Думал-думал, насмелился:
     - Была не была, сделаю, как она велела.
     На  другой  день  поутру,  как  у  спускового  барабана народ собрался, приказчик  заводской  подошел.  Все,  конечно, шапки сняли, молчат, а Степан подходит и говорит:
     -  Видел  я  вечор  Хозяйку Медной горы, и заказывала она тебе сказать.
Велит  она  тебе,  душному  козлу,  с Красногорки убираться. Ежели ты ей эту
железную  шапку  спортишь,  так  она  всю медь на Гумешках туда спустит, что
никому не добыть.
     У приказчика даже усы затряслись.
     -  Ты  что  это?  Пьяный, али ума решился? Какая хозяйка? Кому ты такие
слова говоришь? Да я тебя в горе сгною!
     - Воля твоя, - говорит Степан, - а только так мне ведено.
     -  Выпороть  его,  -  кричит  приказчик, - да спустить в гору и в забое приковать!  А чтобы не издох, давать ему собачьей овсянки и уроки спрашивать без поблажки. Чуть что - драть нещадно!
     Ну,  конечно,  выпороли  парня  и в гору. Надзиратель рудничный, - тоже собака  не  последняя,  - отвел ему забой - хуже некуда. И мокро тут, и руды доброй  нет, давно бы бросить надо. Тут и приковали Степана на длинную цепь, чтобы,  значит, работать можно было. Известно, какое время было, - крепость.
Всяко гадились над человеком. Надзиратель еще и говорит:
     -  Прохладись  тут  маленько.  А  уроку  с  тебя будет чистым малахитом
столько-то, - и назначил вовсе несообразно.
     Делать  нечего. Как отошел надзиратель, стал Степан каелкой помахивать,
хозяйка медной горы 5а  парень  все  ж  таки  проворный  был.  Глядит, -ладно ведь. Так малахит и сыплется,  ровно  кто его руками подбрасывает. И вода куда-то ушла из забоя. Сухо стало.
     "Вот, - думает, - хорошо-то. Вспомнила, видно, обо мне Хозяйка".
     Только подумал, вдруг звосияло. Глядит, а Хозяйка тут, перед ним.
     -  Молодец,  -  говорит,  -  Степан Петрович. Можно чести приписать. Не
испужался  душного  козла.  Хорошо  ему  сказал. Пойдем, видно, мое приданое
смотреть. Я тоже от своего слова не отпорна.
     А  сама  принахмурилась,  ровно  ей  это  нехорошо. Схлопала в ладошки, ящерки набежали, со Степана цепь сняли, а Хозяйка им распорядок дала:
     -  Урок  тут  наломайте  вдвое.  И чтобы наотбор малахит был, шелкового
сорту. - Потом Степану говорит: - Ну, женишок, пойдем смотреть мое приданое.
     И  вот  пошли.  Она  впереди,  Степан  за  ней.  Куда она идет - все ей открыто.  Как комнаты большие под землей стали, а стены у них разные. То все зеленые,  то  желтые  с  золотыми крапинками. На которых опять цветы медные. Синие  тоже есть, лазоревые. Однем словом, изукрашено, что и сказать нельзя. И платье на ней - на Хозяйке-то - меняется. То оно блестит, будто стекло, то вдруг полиняет, а то алмазной осыпью засверкает, либо скрасна медным станет, потом опять шелком зеленым отливает. Идут-идут, остановилась она.
     -  Дальше,  - говорит, - на многие версты желтяки да серяки с крапинкой пойдут.  Что  их  смотреть?  А это вот под самой Красногоркой мы. Тут у меня после Гумешек самое дорогое место.
     И  видит Степан огромадную комнату, а в ней постеля, столы, табуреточки
-   все  из  корольковой  меди.  Стены  малахитовые  с  алмазом,  а  потолок
темнокрасный под чернетью, а на ем цветки медны.
     -  Посидим,  -  говорит, - тут, поговорим. Сели это они на табуреточки,
малахитница и спрашивает:
     - Видал мое приданое?
     - Видал, - говорит Степан.
     - Ну, как теперь насчет женитьбы?
     А  Степан  и  не  знает,  как отвечать. У него, слышь-ко, невеста была.
Хорошая  девушка,  сиротка  одна.  Ну, конечно, против малахитницы где же ей
красотой  равняться!  Простой человек, обыкновенный. Помялся-помялся Степан,
да и говорит:
     - Приданое у тебя царям впору, а я человек рабочий, простой.
     -  Ты,  -  говорит,  - друг любезный, не вихляйся. Прямо говори, берешь меня замуж али нет? - И сама вовсе принахмурилась.
     Ну, Степан и ответил напрямки:
     - Не могу, потому другой обещался.
     Молвил так-то и думает: огневается теперь. А она , вроде обрадовалась.
     -  Молодец, - говорит, - Степанушке. За приказчика тебя похвалила, а за это  вдвое  похвалю.  Не  обзарился  ты  на  мои богатства, не променял свою Настеньку  на  каменну девку. - А у парня, верно, невесту-то Настей звали. - Вот,  -  говорит,  -  тебе  подарочек  для твоей невесты, - и подает большую малахитову  шкатулку. А там, слышь-ко, всякий женский прибор. Серьги, кольца и протча, что даже не у всякой богатой невесты бывает.
     - Как же, - спрашивает парень, - я с эким местом наверх подымусь?
     -  Об  этом  не  печалься.  Все  будет  устроено,  и от приказчика тебя вызволю,  и жить безбедно будешь со своей молодой женой, только вот тебе мой сказ- обо мне, чур, потом не вспоминай. Это третье тебе мое испытание будет.
А теперь давай поешь маленько.
     Схлопала  опять  в  ладошки,  набежали  ящерки - полон стол установили.
Накормила   она  его  щами  хорошими,  пирогом  рыбным,  бараниной,  кашей и
протчим, что по русскому обряду полагается. Потом и говорит:
     - Ну, прощай, Степан Петрович, смотри не вспоминай обо мне. - А у самой слезы.  Она  это  руку  подставила,  а  слезы  кап-кап  и на руке зернышками застывают.  Полнехонька  горсть.  -  На-ка  вот,  возьми на разживу. Большие деньги за эти камешки люди дают. Богатый будешь, - и подает ему.
     Камешки холодные, а рука, слышь-ко, горячая, как есть живая, и трясется маленько. Степан принял камешки, поклонился низко и спрашивает:
     - Куда мне итти? - А сам тоже невеселый стал.
     Она  указала перстом, перед ним и открылся ход, как штольня, и светло в ней,  как  днем.  Пошел  Степан  по  этой  штольне, - опять всяких земельных богатств  нагляделся  и  пришел  как  раз  к своему забою. Пришел, штольня и закрылась,  и  все  стало  по-старому.  Ящерка  прибежала,  цепь ему на ногу приладила, а шкатулка с подарками вдруг маленькая стала, Степан и спрятал ее за пазуху. Вскоре надзиратель рудничный подошел. Посмеяться ладил, а видит - у  Степана  поверх  урока  наворочено, и малахит отбор, сорт-сортом. "Что, - думает, - за штука? Откуда это?" Полез в забой, осмотрел все да и говорит:
     -  В эком-то забое всяк сколь хошь наломает. - И повел Степана в другой забой, а в этот своего племянника поставил.
     На  другой  день стал Степан работать, а малахит так и отлетает, да еще
королек  с  витком  попадать  стали,  а  у  того-у племянника-то, - скажи на
милость, ничего доброго нет, все обальчик да обманка идет. Тут надзиратель и
сметил дело. Побежал к приказчику. Так и так.
     - Не иначе, - говорит, - Степан душу нечистой силе продал.
     Приказчик на это и говорит:
     -  Это  его  дело, кому он душу продал, а нам свою выгоду поиметь надо.
Пообещай  ему,  что  на волю выпустим, пущай только малахитовую глыбу во сто
пуд найдет.
     Велел  все  ж  таки приказчик расковать Степана и приказ такой дал - на
Красногорке работы прекратить.
     -  Кто, - говорит, - его знает? Может, этот дурак от ума тогда говорил.
Да и руда там с медью пошла, только чугуну порча.
     Надзиратель объявил Степану, что от его требуется, а тот ответил:
     -  Кто  от  воли  откажется?  Буду  стараться,  а найду ли - это уж как
счастье мое подойдет.
     Вскорости нашел им Степан глыбу такую. Выволокли ее наверх. Гордятся, - вот-де  мы  какие,  а  Степану  воли не дали. О глыбе написали барину, тот и приехал из самого, слышь ко, Сам-Петербурху. Узнал, как дело было, и зовет к себе Степана.
     -  Вот  что, - говорит, - даю тебе свое дворянское слово отпустить тебя
на  волю, ежели ты мне найдешь такие малахитовые камни, чтобы, значит, из их
вырубить столбы не меньше пяти сажен долиной.
     Степан отвечает:
     -  Меня  уж  раз  оплели.  Ученый  я  ноне.  Сперва вольную пиши, потом стараться буду, а что выйдет - увидим.
     Барин, конечно, закричал, ногами затопал, а Степан одно, свое:
     -  Чуть было не забыл - невесте моей тоже вольную пропиши, а то что это за порядок-сам буду вольный, а жена в крепости.
     Барин видит - парень не мягкий. Написал ему актовую бумагу.
     - На, - говорит, -только старайся, смотри.
     А Степан все свое.
     - Это уж как счастье поищет.
     Нашел,  конечно,  Степан. Что ему, коли он все нутро горы вызнал и сама Хозяйка  ему  пособляла.  Вырубили из этой малахитаны столбы, какие им надо, выволокли  наверх,  и  барин  их  на  приклад  в самую главную церкву в Сам-Петербурхе  отправил.  А глыба-та, которую Степан сперва нашел, и посейчас в нашем городу, говорят. Как редкость ее берегут.
     С  той поры Степан на волю вышел, а в Гумешках после того все богатство ровно  пропало.  Много-много  лазоревка идет, а больше обманка. О корольке с витком  и  слыхом не слыхать стало, и малахит ушел, вода долить стала. Так с той  поры  Гумешки  на убыль и пошли, а потом их и вовсе затопило. Говорили, что  это  Хозяйка  огневалась  за  столбы-то,  слышь-ко,  что  их  в  церкву поставили. А ей это вовсе ни к чему.
     Степан  тоже  счастья  в  жизни не поимел. Женился он, семью завел, дом обстроил,  все как следует. Жить бы ровно да радоваться, а он невеселый стал
и здоровьем хезнул. Так на глазах и таял.
     Хворый-то  придумал  дробовичок  завести  и  на охоту повадился. И все, слышь- ко, к Красногорскому руднику ходит, а добычи домой не носит. В осенях ушел  так-то да и с концом. Вот его нет, вот его нет... Куда девался? Сбили, конечно,  народ,  давай  искать. А он, слышь-ко, на руднике у высокого камня мертвый  лежит,  ровно  улыбается,  и  ружьишечко  у  него тут же в сторонке валяется,  не стрелено из него. Которые люди первые набежали, сказывали, что около  покойника  ящерку  зеленую  видели, да такую большую, каких и вовсе в наших  местах не бывало. Сидит будто над покойником, голову подняла, а слезы у  ей  так  и  каплют.  Как  люди ближе подбежали-она на камень, только ее и видели.  А  как  покойника домой привезли да обмывать стали - глядят: у него одна  рука  накрепко  зажата,  и  чуть  видно  из  нее зернышки зелененькие. Полнехонька  горсть. Тут один знающий случился, поглядел сбоку на зернышки и говорит:
     -  Да  ведь  это  медный  изумруд!  Редкостный-  камень, дорогой. Целое богатство тебе, Настасья, осталось. Откуда только у него эти камешки?
     Настасья  -  жена-то его - объясняет, что никогда покойник ни про какие такие  камешки  не  говаривал. Шкатулку вот дарил ей, когда еще женихом был.
Большую шкатулку, малахитову. Много в ей добренького, а таких камешков нету.
Не видывала.
     Стали  те  камешки  из  мертвой  Степановой  руки  доставать,  а  они и
медной горы хозяйка 7рассыпались в пыль. Так и не дознались в ту пору, откуда они у Степана были.
Копались  потом  на  Красногорке.  Ну, руда и руда, бурая, с медным блеском.
Потом уж кто-то вызнал, что это у Степана слезы Хозяйки Медной горы были. Не
продал  их,  слышь-ко,  никому,  тайно  от  своих  сохранял, с ними и смерть принял. А?
     Вот она, значит, какая Медной горы Хозяйка!
     Худому с ней встретиться - горе, и доброму - радости мало.